Игорь Черский

ЗАПИСКИ ДИЛЕТАНТА

(Серебряный век в лицах и стихах)

Часть 2

Найденные аллюзии, или перевод с японского

В своей, во многом пророческой, «Флейте-позвоничник», Маяковский убеждал себя: «все равно я знаю, я скоро сдохну». И вот утром 14 апреля 1930-го Маяковский ставит «точку пули в конце». Закончились полтора десятка лет «ежедневно множимой боли»-любви. Любви к Лиле Брик…

Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде…

Это начало другого стихотворения, написанного через год после «Флейты», в 1916-м. На смену литературным баталиям, затеянным футуристами за несколько лет до этого, пришли реальные боевые действия на российско-германском фронте. Но в этом, одном из самых пронзительных стихотворений Маяковского о любви, поэт вспоминает своего бывшего соратника по литературному цеху, enfant terrible русского футуризма — Алексея Крученых. Именно Именно написанная им вместе с Хлебниковым поэма «Игра в аду» как нельзя лучше передавала обстановку, в которой Маяковский писал это стихотворение-письмо. Да и не только, мне думается, обстановку. Само тогдашнее существование казалось ему адом. Любовным адом.

А теперь опять перенесемся в 1930-й.

Сперва я пакостно думал: всё чародейство — в щедрой улыбке, легкой прическе неслышной походке, многоводных глазах. Но, проболевши месяц Рунатой, окончательно понял: все нити — в острейшем мозгу. В прошлом — ошибок не счесть! Отныне меня не обманешь. Ясно вижу: ты не игрушка, не вещь, не товар, а крепкорукий товарищ!..

Спишем «крепкорукого товарища» на влияние агитационных плакатов и призывов, раздающихся из репродукторов во время первомайских и прочих демонстраций. Остальные же строчки, особенно, если их сравнивать со всем, что вышло из-под пера автора до этого, буквально кричат о любви. Не прошло и месяца с тех пор, как Маяковский «лег виском на дуло», и вот — любовь настигла и немолодого уже Крученых. И за какие-то пять месяцев, с мая по сентябрь, он пишет около семи десятков любовных стихотворений. И как же преображается этот «футуристический иезуит слова», испытав «зубную боль в сердце»! Куда делись все его «колючие» слова, соединяющиеся в такие же «колючие» и малопонятные нормальному уху стихи? «Шашни шелковых ресниц» пришли на смену таким вот строчкам: « … не хочу называть почему созданы мужчины и / женщины когда могли быть созданы одни мужчины / (зачем же лишнее)…». А стихи вроде

…Сама ты кажешься не старой И трепетней рука. Тогда уже не модная картинка И не богиня ты, Простая славная ты Зинка Светлей черты…

сменяются такими:

Нежность, как опьянение, накапливается совершенно незаметными глотками…

И все же, для Крученых «язык любви» сложнее «заумного» языка. Чувствуется, как трудно даются ему подобные строки. И Крученых вспоминает Маяковского, вспоминает его любовь, вспоминает стихи — уже упоминавшиеся «Лиличке!» и «Флейта-позвоночник», а также первую часть поэмы «Облако в штанах». И, держа в уме строчки Маяковского, Крученых пишет свои.

И что же получается?

Вот у Маяковского:

Версты улиц взмахами шагов мну. Куда я денусь, этот ад тая! Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?! («Флейта-позвоночник»)

У Крученых читаем:

Меня засосало в люк. Я кувыркаюсь без памяти, Стучу о камень, Знаю — не вынырну!… («Меня засосало в люк…»)

Маяковский:

Знаю, каждый за женщину платит. Ничего, если пока тебя вместо шика парижских платьев одену в дым табака… ……….................................... … Вошел он, весельем улиц орошен. Я как надвое раскололся в вопле. Крикнул ему: «Хорошо! Уйду! Хорошо! Твоя останется. Тряпок нашей ей, робкие крылья в шелках зажирели б. Смотри, не уплыла б. Камнем на шее навесь жене жемчуга ожерелий!» («Флейта-позвоночник») Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек… Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. («Лиличке!»)

У Крученых это превращается в следующее:

Одни предложат тебе меха, бриллианты оклеенную обоями любовь а я бедняк чердачный, своих стихов рулон. А с ними, быть может, фиксаж для бессмертья твоих быстрейших улыбок! Не грози мне железным изгоном. Ирита! Мой подарок прими, преклонный… («Одни предложат тебе…») …Взъерошенный мозг рожками бьется в твой убегающий БРИГ. Выстрелы скал Острия осколков Раны мои раскрыты до последнего барьера Я жил только под наркозом твоих глаз… («Вне всякой очереди…»)

Маяковский:

Вы думаете, это бредит малярия? Это было, было в Одессе. «Приду в четыре» — сказала Мария. Восемь. Девять. Десять. ………………………......................... Слышу: тихо, как больной с кровати, спрыгнул нерв. И вот, — сначала прошелся едва-едва, потом забегал, взволнованный, четкий. Теперь и он и новые два мечутся отчаянной чечеткой. ……………………………........................ Вошла ты, резкая, как «нате!» муча перчатки замш, сказала: «Знаете — я выхожу замуж» («Облако в штанах»)

А вот Крученых:

А мне всё холодней… Сырой парусиной мокнет спрессованное сердце. Что это? Склероз? 60 лет? Или просто цокает осень, колотится неровный ревматизм?.. Да, это нарывает разлука — насквозь в прострелах не-стер-пи-мей-ший фурункул!… («А мне все холодней…») …Ты не пришла к обещанному часу. Ты не пришла и позже. Запрыгали строчки, россыпью — вопли… Сижу колпачный и изучаю, с белесой улыбкой петитную дорожку… («Вместо парного аппетитного мяса…») Уехала! Как молоток влетело в голову отточенное слово, вколоченное напропалую! («Уехала!…»)

Аллюзии на стихи Маяковского просто очевидны! Но бог мой! Насколько его строчки живее, ярче, выпуклее! Читаешь переложение этих строк у Крученых — и не покидает ощущение, что Алексей Елисеевич делал как бы обратный перевод стихов Маяковского на русский, скажем, с японского! Но почему? Почему так? Не мог написать лучше? Не уверен… Почему-то мне кажется — просто не захотел. Не захотел изменять себе. Даже в любовной лирике своей остался он «букой русской литературы».

… И лишь в одном удалось Крученых превзойти своего уже мертвого друга — это в «разматывании имени» (по словам самого Крученых) адресата своих стихов. «… я варьирую имя героини: Ирина — Ирита — Чекита. <Имя возлюбленной поэта — Ирина Смирнова. — И.Ч.> В дальнейшем мною выдумано еще несколько имен <…> героини.»

Если Маяковский обращался к Лиле Брик с ласковыми «Личик», «Лучик», «Лилик», то Крученых нашел для своей любимой не меньше десятка имен: Ириада, Эронитка, Ириэль, Эриэта, Аришка, Рубина, Рубината, Руната…

Торжество материи над духом

— Эй, человек, это ты звучишь гордо?
И — в морду! в морду! в морду!

(А. Мариенгоф)


Я мертв и жив. В душе чума.
О, Господи, сойду с ума!

(А. Мариенгоф)


Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

(Г. Иванов)


Параллельные прямые не пересекаются...

(Из школьного учебника)

 

Лев Толстой написал как-то: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»

Не стану спорить, возможно. Но вот поэты, когда они несчастны, иногда бывают очень даже схожи.

Казалось бы, ну что общего может быть у таких разных Георгия Иванова и Анатолия Мариенгофа? Первый известен большинству как акмеист, член «Цеха поэтов» и «особа, приближенная к Гумилеву». Второй же — закадычный друг Есенина и член «Ордена имажинистов». Уже одно это должно свидетельствовать об их, так сказать, «родовых» отличиях — в поэтическом шкафу они должны стоять явно на разных полках.

Да, собственно их стихи и говорят сами за себя:

Я ненавижу полумглу сырую Осенних чувств и бред гоню, как сон. Я щеточкою ногти полирую И слушаю старинный полифон.

Это Георгий Иванов.

А теперь послушаем Мариенгофа:

Я не оплачу слезой полынной Пулями зацелованного отца. Пусть ржавая кровью волна хлынет, И в ней годовалый брат захлебнется. ……………………………………………….. А когда все зарыдают, спокойно на пробор расчешу Холеные волосы на своей всезнающей голове.

И опять стихи Иванова:

Так же небо синело и травы дымились сырые В час, когда пробиралась с младенцем в Египет Мария. Смуглый детский румянец, и ослик, и кисть винограда… Колокольчики мимо идущего звякали стада. И на солнце, что гасло, павлиньи уборы отбросив, Любовался, глаза прикрывая ладонью, Иосиф.

Или такие:

И дальше, там, где вестницею ночи Зажглась шестиугольная звезда, Глядят на землю голубые очи, Колышется седая борода. Но кажется, устав от дел тревожных, Не слышит старый и спокойный Бог, Как крылья ласточек неосторожных Касаются его тяжелых ног.

А что же на это счет «приготовил» нам Анатолий Борисович? Да вот, пожалуй, это:

Я из помойки солнце ладонями выгреб, Лунные пейсы седые обрезал у Бога и камилавку С черепа мудрого сдернул.

Довольно, кажется, примеров. И так видно, что хотя образы оба используют схожие, смысл, складывающийся из них, абсолютно разный. Создается ощущение, что два эти современника живут в абсолютно разных, так сказать, «параллельных» мирах. И говоря языком геометрии, их поэтические прямые просто не могут не только пересечься, но даже и сблизиться хоть на толику.

В 1922 году Иванов уехал из России. Стал «поэтом, канувшим в вечность», как о нем отозвался собрат Мариенгофа по имажинизму Вадим Шершеневич. Но тут Шершеневич (и не только в отношении Иванова) оказался не прав — не канул Георгий Владимирович в вечность, отнюдь. Более того, поэтом с большой буквы он и стал после своей эмиграции. (Для такой критической оценки была своя причина: вряд ли Шершеневич, как и «антипод» Иванова — Мариенгоф, — был знаком со всем тем, что Иванов публиковал за границей. Тем лучше — это еще раз подтверждает предположение, высказанное выше.)

Мариенгоф остался в России, и еще несколько лет (правда, очень недолго) писал «ррр-революционные» стихи, поддерживая репутацию богоборца (если не сказать больше) и поэта, считающего, что запретных тем и образов не существует.

Но вот дальше, совершенно непостижимым образом их поэтические дороги стали сходиться. Вернее, даже не дороги. Они сблизились именно на смысловом уровне своих стихов. Судите сами:

Вокруг себя я зло искал. Вдруг заглянул на дно зеркал. И увидал его в себе. И в морду дал своей судьбе.

Это стихи из рукописного сборника Мариенгофа «После этого» (1940-1955).

А Иванов в 1950-м году опубликовал вот это:

Друг друга отражают зеркала, Взаимно искажая отраженья. Я верю не в непобедимость зла, А только в неизбежность пораженья. Не в музыку, что жизнь мою сожгла, А в пепел, что остался от сожженья.

Схожесть образов, используемых обоими поэтами, поразительна.

И юмор у обоих поэтов «черный»:

Судьба, я знаю, ты примерно зла. Твоя рука не жалует, а косит. На "пан или пропал" сыграем-ка в "козла". Сыграем, баба, в кости. Но только честно! Впрочем, я не знаю! На свете бабы честные бывают? (Мариенгоф)

Отчаянье я превратил в игру — О чем вздыхать и плакать, в самом деле? Ну, не забавно ли, что я умру Не позже, чем на будущей неделе? Умру — хотя еще прожить я мог Лет десять иль, пожалуй, даже двадцать. Никто не пожалел. И не помог. И вот приходится смываться. (Иванов)

Послушайте, господин чудак, Иже еси на небеси, Ведь этот сотворили вы бардак?.. Мерси! (Мариенгоф)

Полу-жалость. Полу-отвращенье. Полу-память. Полу-ощущенье. Полу-неизвестно что, Полы моего пальто… Полы моего пальто? Так вот в чем дело! Чуть меня машина не задела И умчалась вдаль, забрызгав грязью. Начал вытирать, запачкал руки… Все еще мне не привыкнуть к скуке, Скуке мирового безобразья! (Иванов)

Оба поэта считают, что их смерть будет настолько ничтожна в мировом масштабе, что нисколько не отразится на общем течении событий:

И я умру по всей вероятности. Чушь! В жизни бывают и покрупней неприятности. (Мариенгоф)

Ну мало ли что бывает?.. Мало ли что бывало — Вот облако проплывает, Проплывает, как проплывало, Деревья, автомобили, Лягушки в пруду поют. …Сегодня меня убили. Завтра тебя убьют. (Иванов)

Оба в своих стихах возвращаются в свою молодость, и эти воспоминания о своем поколении и осознание того, что с ним стало, у обоих вызывают сарказм:

Скажут: жили при закате, Среди бела дня — впотьмах. А ходили в белых платьях И фланелевых штанах. И стихи, ослы, читали, Приходя от рифмы в раж, И с девчонкой посещали Распохабный «Эрмитаж». (Мариенгоф)

Ну, что — сбываются мечты?.. Сверкаешь? Ну, сверкай. А мне сверкать тоска. Знакомо все. Сверкал, как ты. Как пятка из дырявого носка. (Мариенгоф)

Последнее. Я ставлю душу. Ну! Тасуй-ка и сдавай, насмешливый партнер. Так… Потяну… Еще… Еще одну… Довольно. Хватит. Перебор. Черт побери, какое невезенье! Я рву и комкаю крапленые листы. Вот так игралось и продулось ты,) Мое шизофреническое поколенье. (Мариенгоф)

Зима идет своим порядком — Опять снежок. Еще должок. И гадко в этом мире гадком Жевать вчерашний пирожок. И в этом мире слишком узком, Где все потеря и урон Считать себя, с чего-то, русским, Читать стихи, считать ворон. Разнежась, радоваться маю, Когда растаяла зима... О, Господи, не понимаю, Как все мы, не сойдя с ума, Встаем-ложимся, щеки бреем, Гуляем или пьем-едим, О прошлом-будущем жалеем, А душу все не продадим. Вот эту вянущую душку — За гривенник, копейку, грош. Дороговато? — За полушку. Бери бесплатно! — Не берешь? (Иванов)

Как вы когда-то разборчивы были, О, дорогие мои. Водки не пили, ее не любили, Предпочитали Нюи. Стал нашим хлебом — цианистый калий, Нашей водой — сулема. Что ж? Притерпелись и попривыкали, Не посходили с ума. Даже напротив — в бессмысленно-злобном Мире — противимся злу: Ласково кружимся в вальсе загробном На эмигрантском балу. (Иванов)

Также совпадают у Иванова и Мариенгофа и оценки того, что происходит в их среде сейчас:

Вот эти горькие слова: Живут писатели в гостинице «Москва», Окружены официантской службой, Любовью без любви и дружбою без дружбы. А чтоб витать под облаками, Закусывают водку балыками. (Мариенгоф)

Художников развязная мазня, Поэтов выспренняя болтовня… Гляжу на это рабское старанье, Испытывая жалость и тоску: Насколько лучше — блеянье баранье, Мычанье, кваканье, кукареку. (Иванов)

Ну и еще несколько примеров:

От будущего я немного, Точнее — ничего не жду. Не верю в милосердье Бога, Не верю, что сгорю в аду. (Иванов)

Друг мой, живу, как во сне. Не разговаривай строго. Вот бы поверить и мне В этого глупого бога! (Мариенгоф)

Мы с тобою потеряли бога, И у нас холодная душа. Ну, давай сбираться не спеша В самую далекую дорогу. (Мариенгоф)

Накипевшая за годы Злость, сводящая с ума, Злость к поборникам свободы, Злость к ревнителям ярма… …………………………… Злость? Вернее, безразличье К жизни, к вечности, к судьбе. Нечто кошкино иль птичье… (Иванов)

Жизнь пробежав с горы на лыжах, Нехитрый понял я закон: Чем ближе человек к животному, чем ближе, — Тем и счастливей, бедный он. (Мариенгоф)

То, о чем искусство лжет, Ничего не открывая, То, что сердце бережет — Вечный свет, вода живая… Остальное пустяки. Вьются у зажженой свечки Комары и мотыльки, Суетятся человечки, Умники и дураки. (Иванов)

Ну, вот, дочитываю жизни книгу. Всего осталось несколько страниц. Что за толкучка дней, событий, лиц! А под конец: На, выкуси-ка фигу! (Мариенгоф)

Эти стихи уже можно не только поставить на одну полку, но и объединить в одну книгу. И если автор ее не будет указан, только специалисты определят, кому принадлежит какое стихотворение.

Но ведь, если вдуматься, причины появления этих стихов, как объективные, так и субъективные, очень похожи. У Мариенгофа в 1940 году в 17-летнем возрасте покончил с собой единственный сын Кирилл (прекрасно осознававший, несмотря на молодость, в каких условиях живет его страна). Жизнь для Мариенгофа после смерти сына утратила всяческий смысл. Тяжело больной Иванов в это время в нищете прозябал в «богомерзком Йере», мечтая вернуться в Россию и понимая, что это абсолютно неосуществимо. Живущий же в СССР Мариенгоф был, по сути, внутренним эмигрантом, лишенным возможности печататься и работающим «в стол». По меткому выражению Иванова, оба поэта попеременно дышали «то затхлым воздухом свободы, то вольным воздухом тюрьмы». Получается, что хоть и разделяли их границы, и политические системы тех стран, в которых они жили, были абсолютно противоположны, получается, что жили они как бы в одном, общем для них мире.

Поневоле задумаешься, а может, и правда, бытие определяет сознание?